|
 Уже стало клише говорить о том, что идеи об империи и империализме переживают возрождение в начале XXI века. Конечно, основной причиной этого является глобальное превосходство США и та спесивость, с которой администрация Буша кичится своим превосходством над всеми в военной области. Марксисты должны быть хорошо вооружены, чтобы ответить на это, учитывая то, что их традиция привнесла в концепцию империализма. Точнее, марксистская теория империализма не рассматривает империю как трансисторическую форму политического доминирования, в отличие от, например, краткой дефиниции империализма Майкла Дойла: «формальный или неформальный эффективный контроль подчиненного общества империалистическим обществом», а скорее ставит современный империализм в контекст исторического развития капиталистического способа производства [1].
Разумеется, существуют различные версии, пытающиеся систематически соотнести геополитические отношения с процессом капиталистического накопления [2]. Версия, на которой я попытаюсь сконцентрировать ваше внимание, была разработана во время Первой мировой войны, в основном Лениным в «Империализме как высшей стадии капитализма» (1916) и Николаем Бухариным в «Империализме и мировой экономике» (1917). Разработанная более тщательно Бухариным теория, которую я ранее назвал классической марксистской теорией империализма, утверждает, что капитализм в своей империалистической стадии определяется двумя потенциально конфликтующими тенденциями: (1) интернационализацией производства, циркуляцией и инвестированием капитала и (2) взаимопроникновением между частным капиталом и национальным государством. Как следствие, широкоинтегрированная мировая экономика становится ареной соревнования капиталов, склонного сейчас принимать форму геополитического конфликта между государствами. Первая и Вторая мировые войны в этом отношении были межимпериалистическими конфликтами, отражающими антагонизмы в самом сердце капитализма на его империалистической стадии.
Классическая теория империализма, в частности у Бухарина, страдала в основном из-за тенденции рассматривать государство как простой инструмент капитала и из-за зависимости от теории кризисов Рудольфа Гильфердинга, который сводит их к эффекту дисбаланса между различными отраслями производства и предположения о том, что тенденция движения к госкапитализму являлась завершенным результатом [3]. Тем не менее, даже без этих черт, даже интегрированная в жесткое теоретизирование о тенденциях капиталистических кризисов, классическая теория, на мой взгляд, является необходимым инструментом для понимания современного мира.
С этой точки зрения, современный империализм - это то, что происходит, когда объединяются две ранее различные формы конкуренции, как это было в конце XIX века: (1) экономическая конкуренция между капиталами; (2) геополитическая конкуренция между государствами.
Столетие или два назад эти две логики конкуренции были различны, так как основывались на разных способах производства: с одной стороны, экономическая конкуренция в капиталистической мировой системе; с другой - геополитическая конкуренция в том, что Роберт Бреннер назвал процессом «политического накопления» - военная экспансия и формирование государства, характерные для феодализма и приведшие к формированию европейской системы государств [4]. Империализм представляет собой тот период, когда эти две логики интегрируются. Геополитическая конкуренция не может более продолжаться без экономических ресурсов, которые можно получить лишь в рамках капиталистических отношений производства; но капиталы, вовлеченные в глобальную сеть торговли и инвестирования, зависят от различных форм поддержки - от тарифов и субсидий до утверждения военной власти со стороны их национального государства. Иначе, конкурентная борьба между (как их назвал Маркс) «многими капиталами», теперь предполагает две формы: экономическую и геополитическую [5].
Дэвид Харви высказывает схожее суждение, называя «капиталистический империализм» «противоречивым сплавом» двух логик власти, которые он называет (вслед за Джованни Арриги) капиталистической и территориальной:
Взаимоотношения между этими двумя логиками, следовательно, следует рассматривать как проблематичные и противоречивые (т.е. диалектические), а не функциональные и односторонние. Такие диалектические отношения предполагают анализ капиталистического империализма в условиях пересечения этих двух отличных, переплетенных логик власти. Задача конкретного анализа актуальных ситуаций - удерживать обе стороны этой диалектики одновременно в движении и не впадать ни лишь в политический, ни лишь в экономический способ аргументации [6].
Прочие авторы, в основном это Уолден Белло (Walden Bello), Питер Гоуэн (Peter Gowan), Крис Харман (Chris Harman), Джон Рис (John Rees) и Клод Серфати (Claude Serfati) рассматривали этот вопрос аналогичным образом [7]. Тем не менее, многие современные радикальные теоретики заявляют, что классическая марксистская теория империализма более не уместна. Хардт и Негри утверждают, что межимпериалистическое соперничество перешло в транснациональную сетевую власть Империи [8].
Но все же, наиболее тщательная и эмпирически обоснованная критика классической марксистской теории недавно была разработана Лео Паничем и Сэмом Джиндином [9]. Так как она является частью общего стремления к трансформации нашего понимания американского империализма и переориентации радикальных левых, стоит уделить ей некоторое внимание. Данная статья и посвящена этой критике и обосновывающему ее альтернативному анализу.
Обсуждение этого вопроса интересно особенно тем, что утверждение глобальной власти США администрацией Буша рассматривается в качестве опровержения теории Хардта и Негри (провозглашающих трансцеденцию национальных антагонизмов при Империи). Панич и Джинджин впадают в другую крайность, утверждая, что эра глобализации продемонстрировала устойчивость американской «неформальной империи». В то же время, исходя из предпосылок, отличных от предпосылок Хардта и Негри, они приходят к тому же заключению - геополитическая конкуренция широко трансцендировалась в современном капитализме.
По Паничу и Джиндину:
Классические теории империализма были развиты во время Первой мировой войны, от Хобсона до Ленина, и были основаны на теории экономических стадий и кризисов капитализма. Это была фундаментальная ошибка, которая с тех пор мешает правильному пониманию сути. Ошибка классических теорий заключается в их историческом прочтении империализма, в их отношении к динамике капиталистического накопления и в их подъеме объединяющего момента межимпериалистического соперничества до неизбежного закона глобализации. (Global Capitalism and American Empire (London, 2004), ниже - GCAE, p. 16).
Несмотря на все эти ошибки, неправильно было бы оценивать важность концептуализации империализма следующим образом:
Относительно автономная роль государств в поддержании социального порядка и сохранения условий капиталистического накопления... Капиталистический империализм, следовательно, нужно понимать посредством расширения капиталистической теории государства, а не выводить напрямую из теории экономических стадий и кризисов. Такая теория должна включать в себя не только межимпериалистическое соперничество и объединяющее превосходство одного империалистического государства, но также и структурное взаимопроникновение бывших соперников в одно империалистическое государство (GCAE, pp18-19).
Повторяющаяся фраза «одно империалистическое государство» дает Паничу и Джиндину ключ к анализу империализма. Почти как у Толкина: «одно кольцо, чтобы править всеми». Серьезно относиться к государству означает для них признание преимущества одного государства. Ниже приводим более четкое изложение их идей [10]:
(1) Вслед за Пулантцасом, Панич и Джиндин говорят, что послевоенная эра характеризовалась «интернационализацией государства, понимаемой как принятие государством ответственности за управление собственным капиталистическим порядком таким образом [sic], чтобы вносить свою лепту и в управление международным капиталистическим порядком (GCAE, p. 42). США использовали систему союзников по «Холодной войне» и Бреттонвудские международные финансовые институты для создания глобального капиталистического порядка, в котором экономики стран Западной Европы и Японии оказались не только открытыми для американского капитала, но американское государство и транснациональные корпорации получили возможность систематически внедряться и переорганизовывать под своим руководством правящие классы нескольких десятков развитых капиталистических стран: «Когда американский капитал сформировался как социальная сила внутри каждой из европейских стран, местный капитал оказался «невыраженным» и более не был представлен независимой национальной буржуазией» (GCAE, p. 47) [11].
(2) Такой порядок стал следствием экономического и монетарного кризиса 70-х. В своей версии Панич и Джиндин основываются на том, что Роберт Бреннер назвал «теорией кризиса спроса»: другими словами, они прослеживают экономический спад, инфляцию и монетарную нестабильность вплоть до 70-х, к той силе, организовавшей труд во время послевоенного бума, которая смогла увеличить зарплаты и, следовательно, снизить уровень прибыли. Они описывают «сопротивление рабочего класса как одновременно основной фактор, вызвавший этот кризис и как цель его разрешения в конце 70-х - начале 80-х» [12]. Критической «поворотной точкой» переориентации политики стала в 1979 г. программа «Шок Волькера» - американская программа государственного структурного саморегулирования» (GCAE, p. 50). Резкое повышение процентных ставок и наложение ограничений на монетарную основу, провозглашенные Полом Волькером, председателем Федерального отдела государственного фонда в октябре 1979 г., являлись американской версией проводившегося в то же время в Великобритании Маргарет Тэтчер монетаристского наступления. Это резко затормозило американскую экономику и, как говорят Панич и Джиндин, ускорило процесс индустриальной реорганизации, которая сломила силу организованного труда и привлекла капиталы назад в США. Последовавшее восстановление уровня прибылей заложило основу для переоформления глобального порядка на неолиберальной основе, еще сильнее сплотившей правящие классы развитых капиталистических стран под американским руководством посредством таких институтов как G7 и МВФ и посредством глобальной экономической финансовой гегемонии, т.е. еще более усилило доминирование американского капитализма.
(3) Панич и Джиндин утверждают, что эта, созданная еще в начале 80-х, структура до сих пор хорошо работает. Сейчас она даже сильнее, чем раньше. И не только потому, что нет более Советского Союза, но еще и потому, что «предыдущий период характеризовался относительной экономической силой Европы и Японии, в то время как настоящий подчеркивает их относительную слабость» (GCAE, p. 55). Более того, абсолютно неверно характеризовать экономическую конкуренцию внутри развитого капиталистического мира как «межимпериалистическое соперничество». И не только потому, что это преувеличивает размер этой конкуренции, разворачивающейся в контексте глобального неолиберального экономического порядка при превосходстве США, но и потому что это предполагает, что эти экономические трения могут быть восприняты как геополитическая конфронтация, и даже военное соперничество, что отнюдь не так. Попытки Евросоюза развить собственные военные силы слабы и слишком зависят от НАТО, а Япония все так же рассчитывает и на американский рынок, и на военный щит.
Из этого анализа Панич и Джиндин делают вывод о том, что с современным империалистическим порядком всё хорошо:
«В современном глобальном капитализме действительно заложена системная сложность, включающая, даже в самом его сердце, нестабильность и кризисы. Но его не следует рассматривать исключительно в старых категориях тенденций структурного кризиса и его последствий. Это лишь частности функционирования современной системы капитализма, и это, как мы упоминали выше, говорит даже о его успехе» (GCAE, p. 61).
Полагаю, проблема здесь несколько больше, чем просто «системная сложность». Позвольте мне привести три пункта, определяющих ошибочность аргументов Панича и Джиндина. Во-первых, здесь важна их приверженность теории кризиса спроса (выше мы определяли это как пункт (2)). Данная теория придает движениям капиталистической экономики зависимость от классовой борьбы. Значит, поскольку баланс классовых сил сдвинулся в пользу капитала, и не только в США, но и во всех странах развитого капитализма между 1975 и 1985 гг., неизбежным следствием этого должно явиться восстановление прибыльности и окончание кризиса. Это отличает Панича и Джиндина от тех, кто, как Бреннер и Харви, говорят (на мой взгляд, правильно), что глобальный капитализм продолжает страдать от кризиса прибыльности и сверхнакопления, впервые появившихся в середине 70-х.
Панич и Джиндин критикуют «традиционные марксистские теории структурных кризисов», потому что «они иногда склонны фетишизировать кризисы в смысле абстрагирования их от истории». Они вырабатывают собственный альтернативный подход следующим образом:
«Это не означает, что теперь уже нет смысла говорить о присущих капитализму противоречиях, но следует быть осторожным и не преувеличивать их последствия, если они не принимают форму классовых противоречий, бросающих вызов капиталу (в том смысле, может ли он адаптироваться к ним или ответить на них) и труду (в смысле, сможет ли он развить политическую способность занять освободившееся место). Мы должны обойтись без понятия «кризис» как чего-то, что ведет капитализм к самостоятельному разрешению проблемы, наша теория кризисов должна быть политизированной, чтобы интегрировать ответы как государства, так и класса» [13].
Этот отрывок является странным сочетанием трюизма, карикатуры и потенциальной ошибки. Трюизм: конечно, капитализм не «разрешится самостоятельно». Но, как бы то ни было в прошлом, назовите серьезного современного марксистского политического экономиста, кто думал бы иначе (предположение, что такие существуют - это и есть карикатура). Потенциальная ошибка: да, конечно, нам следует «интегрировать ответы как государства, так и класса». Но для Панича и Джиндина «государство и классы» не просто реагируют на бумы и кризисы, они их создают. Теории кризиса спроса агентоцентричны, так как они объясняют цикл бизнеса в терминах относительной возможности самоорганизации коллективных деятелей класса. Сравните - теория кризиса Маркса, развитая им в 3-м томе «Капитала» и модифицированная теория, недавно выдвинутая Бреннером, объясняют кризисы сверхнакопления структурной тенденцией к падению ставок прибыли, которое не может быть изменено коллективной волей со стороны борющихся классов, хотя, конечно, то, как эти классы реагируют на последствия такой тенденции, весьма важно для разрешения кризиса [14].
По-моему, Панич и Джиндин ошибаются, придерживаясь сверхполитизированной теории кризисов и утверждая, что глобальный капитализм в общем и США в частности, преодолели кризис прибыльности, возникший в 70-х. У меня нет ни времени, ни места, чтобы оспаривать здесь это положение: Бреннер уже сделал это в ответ на работу одного из единомышленников Панича и Джиндина [15]. Работа Бреннера, Харви и иных марксистских политических экономистов, таких как Жерар Дюмениль (Gérard Duménil) и Фред Моусли (Fred Moseley) предоставляет множество доказательств, опровергающих утверждения Панича и Джиндина. В их описании послевоенного капитализма преимущество отдается единственному участнику - американскому государству, имеющему возможность формировать и переформировывать мир как собственную неофициальную империю без особых помех, как благодаря своей, сравнительно с другими участниками, силе и благодаря возможности государств и капиталистических классов коллективно определять судьбу мировой экономики. Но если тенденции, приводящие к буму и к кризису, являются следствием структурной реальности, в частности - относительно децентрализованной и анархической конкуренции между капиталами, то они не так легко поддаются коллективному вмешательству даже со стороны наиболее сильных капиталистических государств, и тогда эти страны, включая США, более ограничены в своих действиях, чем Панич и Джиндин готовы допустить. Здесь полезно было бы сравнить их работу с работой Харви, который в «Новом империализме» пытается объединить геополитическую стратегию США при Джордже Буше с продолжающимся эффектом того, что Бреннер назвал «долгим спуском» (основной теоретический вклад Харви в марксистскую политэкономию, его работа «Ограничения Капитала» (1982) подводит итог дискуссии о современном межимпериалистическом соперничестве).
Во-вторых, Панич и Джиндин настойчиво требуют отдать должное государству как относительно автономному деятелю. Они пишут: «Те, кто интерпретируют японское торговое проникновение на американский рынок и крупные прямые иностранные инвестиции в США в 80-х в терминах межимпериалистического соперничества, оказываются перед ложной экономической перспективой» (GCAE, p. 59). В том, что замечания такого рода предполагают отрицание инструменталистской концепции, относящейся к государству как к простому инструменту в руках большого бизнеса, все верно. Но, опять же, это не ново. Марксисты на протяжении последних десятилетий развивали теории государства, которые бы надлежащим образом отражали его, государства, независимую роль [16]. Более того, это является основной современной версией классической марксистской теории империализма. Харви, как это видно из процитированного в начале этой работы отрывка, воспринимает отношения между логиками территориальной и капиталистической власти как диалектические, в которых они потенциально противоречат друг другу. Аналогичным образом я концептуализирую империализм как пересечение экономической и геополитической конкуренции, частично для того, чтобы избежать предположения о том, что второе есть эпифеномен первого [17]. Панич и Джиндин могут возразить, что если ставить развитие капиталистического империализма в контекст структурно детерминированных тенденций кризиса капиталистического способа производства, Харви и я полностью отдаем верх экономике, но если примат экономики не фигурирует в аргументации, зачем называть себя марксистом?
В-третьих (и это последнее), как насчет субстантивной интерпретации Паничем и Джиндином современного империализма как относительно стабильно развивающегося воспроизводства неофициальной американской империи? В этом аргументе, опять же, есть весьма важный элемент истины. Нельзя отрицать, что действительно существуют ассиметричные отношения между США и даже наиболее сильными из развитых капиталистических стран: Японией, Германией, Великобританией, Францией и др. Более того, критика Паничем и Джиндином идеи того, что межимпериалистическое соперничество продолжается, является полезным коррективом ошибочного заявления, которое я, например, делал в своих ранних работах, о том, что после холодной войны произойдет возврат к потенциально разрушительной экономике и геополитической конкуренции между сверхдержавами, происходившей в эпоху классического империализма между 1870 и 1945 гг. [18] Ретроспективно могу сказать, что это заявление смешивает два разных уровня определения. Самой природе империализма свойственно вовлекать в экономическую и геополитическую конкуренцию множество крупных капиталистических государств. Но из этого не обязательно следует, что эта конкуренция обязательно должна принимать форму конфликта, особенно военного, между относительно небольшим количеством приблизительно равных сверхдержав или коалиций сверхдержав, как это было перед Первой и Второй мировыми войнами. Кроме того, сама идея возврата к соперничеству сверхдержав как в 1870-1945 гг., хотя и содержит важный элемент истины, высказанная напрямую, предполагает простое повторение исторических образцов и не принимает во внимание влияния конкретных форм, принимаемых экономической и геополитической конкуренцией в эпоху после «холодной войны».
Таким образом, историческим достижением американского государства в 40-х гг. стало создание транснационального экономического и геополитического пространства, объединившего весь развитый капиталистический мир под руководством США. В качестве материальных доказательств этого процесса Панич и Джиндин цитируют множество документов. Последствием такого положения вещей стало то, что капиталы и товары стали свободно перемещаться внутри этого пространства к выгоде, как вновь показывают Панич и Джиндин, американских банков и транснациональных корпораций. Еще одним последствием этого стало смешение экономической и геополитической конкуренции: другими словами, в результате интеграции развитого капитализма в единый «Западный» геополитический и идеологический блок, экономическое соперничество между капиталами уже не могло потенциально перерасти в военный конфликт, как это было ранее, в эпоху классического империализма, когда Германия стала индустриальной и военно-морской державой, бросившей вызов британской гегемонии.
Панич и Джиндин совершенно верно рассматривают это как результат сознательного преследования американским правящим классом определенной великой стратегии, и это подтверждается многочисленными исследованиями. Но они все же недостаточно чувствуют то напряжение, которому всё это было подчинено в результате взаимодействия двух перекрывающих друг друга процессов. Первый - это влияние длительного структурного кризиса прибыльности и сверхнакопления, особенно в результате возникновения в 60-х таких основных конкурентов США как Япония и Германия [19]. Второй - это развитие центробежных тенденций внутри западного геополитического блока. Долго сдерживаемые (и частично имеющие отношение к первому процессу) эти тенденции лишь усилились после прекращения разделявшей мир «холодной войны» в 1989-1991 гг., снявшей всякие рациональные оправдания существования системы союзников, связывавшей страны развитого капитализма под гегемонией США. Дело в том, что после «холодной войны» вместо дезинтеграции транснациональное и геополитическое пространство, созданное в 40-х, стало подлинно глобальным, и это было неизбежно. Его расширение стало результатом изобретательного политического вторжения США, особенно при администрации Клинтона. Например: использование Балканских войн с помощью НАТО и ЕЭС для сохранения и расширения роли США как ведущей военной и политической силы в Евразии; усиление роли Бреттонвудских институтов как двигателей неолиберальной политики «вашингтонского консенсуса» на основе выгодной для англо-американской модели свободно-рыночного капитализма [20].
Но то, что пространство доминирования США не фрагментировалось, не означает, что в нем не существуют серьезных трений или поддержание такого порядка не требует постоянного усилия со стороны США. Иракский кризис лишь еще сильнее обострил этот процесс [21]. Дискуссия Панича и Джиндина по Ираку - это один из наименее убедительных аспектов их аргументации. По их мнению, война - это лишь пример более общей проблемы, которую поставили перед американской империей «государства-изгои, государства-неудачники» и расхождения между, с одной стороны, США и Великобританией и, с другой стороны, Францией и Германией «имеют мало отношения к экономическому "соперничеству"» и отражают лишь то, что последние предпочитают более разнообразные формы интервенции (GCAE, p. 73).
Недостаток такого рода аргументации в том, что она не говорит ничего о стратегическом мышлении, что стоит позади Иракской войны. Если взглянуть на ключевые документы, отражающие планы неоконсерваторов, по-видимому, усиливших свое влияние на глобальную политику США при администрации Бушей, отца и сына (такие как «Руководство по оборонному планированию» от марта 1992 г., Проект для «Нового американского века», созданный при Клинтоне, Национальная стратегия безопасности США от сентября 2002 г.), хватит даже беглого взгляда на эти документы, чтобы, согласно Паничу и Джиндину, увидеть в них озабоченность предотвращением появления «равных США конкурентов». Достаточно лишь привести цитату из последнего из этих текстов: «Наши вооруженные силы будут достаточно сильны, чтобы не позволить потенциальному противнику наращивать вооружение в надежде превзойти силы США или сравняться с ними» [22].
Кроме того, важно понимать, что каким бы эксцентричным, непонятным или спорным ни казался неоконсервативный взгляд на мир элиты национальной безопасности США, он все же обеспокоен проблемой потенциальных конкурентов. Если взять, например, работы политических интеллектуалов не неоконсерваторов и даже, возможно, иногда враждебных им или критически относящихся к иракской авантюре, таких как Генри Киссинджер, Збигнев Бжезински, Филипп Боббит, Джозеф Най, Джон Миршаймер, то в них можно найти ту же самую озабоченность будущим американской гегемонии перед лицом различных сил, которые смогут бросить ей вызов, хотя бы на региональном уровне [23].
Маркс говорил: если сущность и видимость совпадают, то наука излишня. Все эти тяжеловесные стратегические анализы могут оказаться лишь поверхностной пеной, под которой находится реальность безопасности и непобедимости империи США. Лично я считаю, что за этим стоит скорее экономика, но, тем не менее, следует перевести этот материал в номинальную стоимость и относиться как к очевидному факту к долговременной озабоченности США великой стратегией по предотвращению появления враждебных сверхдержав или коалиций евразийских масс. Такая точка зрения согласуется с интерпретацией иракской войны, предложенной мной и Харви: захват Ирака не просто сместит столь ненавистный для США режим, но и послужит предупреждением всем государствам, показав чего стоит вызов брошенный военной мощи США, и посредством укрепления этой мощи в Средней Азии предоставит Вашингтону контроль над мировыми запасами нефти, от которой частично зависят потенциальные конкуренты в Европе и в Восточной Азии [24].
Таким образом, завоевание Ирака было не только ударом США по Саддаму Хусейну, но и по другим крупным силам, и разворачивание этого кризиса проявило противоречия внутри западного блока. Первые месяцы 2003 года ознаменовались тем, что впервые в истории трансатлантического альянса, Франция, Германия и Бельгия блокировали использование НАТО для вторжения в Ирак, а Вашингтон мобилизовал вступление в ЕЭС государств Восточной и Центральной Европы против «старой Европы». Конечно же, после падения Багдада и переизбрания Буша были сделаны существенные попытки залечить рану между США и ведущими европейскими державами, но это не совсем удалось. С одной стороны, администрация США, несмотря ни на что, лишь укрепила свою риторическую приверженность насаждению демократии мечом. С другой стороны, несмотря на все предсказания Вашингтона, Лондона и значительной части левых марксистов, Франция и Германия продолжают противиться американскому давлению по вопросу об оккупации Ирака. Тенденция в этом вопросе оказывается обратной по мере того, как различные «новоевропейские» государства, спотыкаясь, стремятся убежать из Ирака.
За этим стоит, конечно, провал самой оккупации Ирака. Несмотря на многочисленные объявления нового рассвета на выборах 2005 года, США в Ираке противостоят настроения огромного большинства иракского народа и вооруженное сопротивление его меньшинства. Результатом явился сигнальный кризис, говорящий об ограниченности даже американской военной мощи - огромное преимущество в огневой мощи еще не дает контроль над большим, рассеянным по стране и враждебным населением [25]. Панич и Джиндин считают, что иракский кризис освещает «открытую угрозу законности другим капиталистическим государствам, находящимся в рамках американского империализма» (GCAE, p. 73). Джованни Арриги идет еще дальше, ретроспективно предполагая, что «если проблемы во Вьетнаме ускорили «сигнальный кризис» американской гегемонии, то проблемы в Ираке ускорят ее «окончательный кризис»», обозначая этим переход к «доминированию без гегемонии», когда американское преимущество будет опираться лишь на военную мощь и утратит одобрение других капиталистических классов, ранее в ней заинтересованных [26].
Даже если допустить, что Арриги прав, предполагая, что гегемония США заканчивается, то относиться к этому стоит с определенной осторожностью. Давайте вернемся к вопросу о межимпериалистическом соперничестве. Клод Серфати хорошо объяснил почему, по его мнению, «невозможно перерастание межимпериалистичесого экономического соперничества в трансатлантической зоне в военную конфронтацию» [27]. Причины одновременно позитивные и негативные. Негативные заключаются в том, что разрыв в военном отношении между США и другими странами, поодиночке или вместе, слишком велик, что не позволит достигнуть «порога» развития военных мощностей, сравнимых с США никакому государству (или, что более реалистично, блокам государств, типа ЕЭС). Положительные заключаются в том, что развитие взаимозависимости ведущих капиталистических экономик даст им сильный стимул к кооперации и средства, источником которых является гегемония США, для улучшения качества «общественных благ», что будет выгодно им всем.
Все это достаточно ясно; можно, конечно, добавить и еще некоторые специфические причины того, что экономическую конкуренцию внутри западного блока не следует трактовать как военный конфликт. Трансатлантические трения достигли пика, когда в начале 2003 года администрация Буша проводила политику не поощрения дальнейшей европейской интеграции (что традиционно было стратегией США), а руководствовалась принципом «разделяй и властвуй». Такой сдвиг акцентов стимулировал Францию и Германию к развитию автономии от США, одновременно сделав это еще более труднодостижимым, учитывая существование блока государств ЕЭС, который, под руководством Великобритании, проводит политику более тесных союзнических отношений с США, и сотрудничество США и Великобритании является решающим фактором при попытках развития европейской военной мощи [28]. Провал референдумов по Европейской конституции во Франции и Германии в мае 2005 года вскрыл конфликты между «старой» и «новой» Европой, причем сейчас акценты ставятся по поводу локальной экономической политики, в то время как ранее, при начале правления Тони Блэра, проводилась жесткая политика быстрых неолиберальных реформ. И все же, было бы глупо игнорировать возникновение того, что Серфати определяет как «альтеримпериализм» ЕЭС и не замечать усиление попыток развития, как он показывает, Европейской системы обороны и безопасности [29].
Более того, было бы ошибкой недооценивать реальность и дестабилизирующий потенциал конфликтов между развитыми капиталистическими государствами. Экономическое соперничество между транснациональными корпорациями, чьи инвестиции и рынки сконцентрированы в одной из трех точек G7 - Северная Америка, Западная Европа и Япония, - опираясь в конкурентной борьбе на поддержку государства, вместе с тем остается структурной чертой современной глобальной политической экономики [30]. Яркий пример этого - локальные, но серьезные торговые трения между ЕЭС и США: происходящий сейчас спор о государственных субсидиях в соответственно для Boeing и Airbus, кажется очень жестким и далеким от разрешения. В Латинской Америке проведение США неолиберальной политики, открывшей иностранному капиталу местные рынки, находившиеся под относительной протекцией, произвело, по Полу Каммаку, несколько ироничный эффект, сыграв на руку преимущественно европейским транснациональным корпорациям, а не американскому капитализму, несмотря на то, что последний доминирует в этом регионе. Этот пример иллюстрирует то, каким образом деятельность США по обеспечению «общественных благ» ради выгоды развитого капитализма в общем, может идти во вред американскому капитализму в частности. Как и человек, американский империализм подвержен воздействию закона ненамеренных последствий [31].
Вероятно, наиболее серьезный скандал в трансатлантическом блоке, после оккупации Ирака, разразился по вопросу о снятии эмбарго на вооружение, введенного против Китая после событий на площади Тяньаньмэнь в июне 1989 года. Американские политики и комментаторы были склонны изображать это как нежелание прагматичных и жадных европейцев видеть общую геополитическую картину мира. Это, в общем-то, неверно, и несомненно, что именно заинтересованность в доступе на рынок государства, ставшего одним из двигателей мировой экономики, стоит за предложенным изменением политики. Но цели французского президента Жака Ширака кажутся как раз именно геополитическими - найти в растущей мощи Китая противовес американской гегемонии. ЦРУ в своем недавнем отчете идет еще дальше, предрекая: «Альянс ЕЭС-Китай хоть и маловероятен, но возможен» [32].
Еще более поразительной чертой скандала о снятии эмбарго на вооружение (решение было отложено в результате жесткого давления со стороны США) явилось то, что американские критики снятия эмбарго основывались на том, что «война между США и Китаем хоть и маловероятна, но возможна». И это было сказано не тайваньскими лоббистами и не рехнувшимися на Китае республиканцами. Майкл ОґХэнлон из всегда здравомыслящего и умеренного Брукингского института недавно сказал: «Существует реальная возможность американо-китайской войны за Тайвань, эта вероятность может временами затухать и вспыхивать, но, тем не менее, она остается реальной. И решение Европы о снятии эмбарго может сделать любую такую войну стоящей больших жизней и материальных расходов» [33].
Замечания такого рода уводят в далекую перспективу предсказания о дальнейшем мирном ходе развития капитализма. Панич и Джиндин все же признают вероятность того, что Китай сможет стать примером, противоречащим их общему анализу:
«Китай, вероятно, сможет стать одним из полюсов межимпериалистической власти, но, очевидно, что он не сможет достичь такого статуса еще много десятков лет. Тот факт, что определенные элементы в американском государстве обеспокоены проблемой того, чтобы «однополярная» власть сегодня использовалась для предотвращения возможного появления соперников-империалистов завтра, вряд ли может свидетельствовать о том, что такие соперники уже существуют» (GCAE, pp. 59-60).
Подобная поляризация настоящего и будущего серьезно недооценивает изменчивости современной геополитики. Скандал по вопросу о снятии Европой эмбарго на поставку вооружений вряд ли говорит о том, что военная угроза со стороны Китая считается отодвинутой «на несколько десятков лет». Высшие чины американской национальной безопасности, начиная с директора ЦРУ Портера Госса, на протяжении последних нескольких месяцев предупреждали о стратегической угрозе, которую представляет Китай и, в частности, ускоренная модернизация Пекином военно-морских и военно-воздушных сил. Financial Times пишет: «Политики в Вашингтоне обсуждают предположение о том, что вызов Китая американской гегемонии в Азиатско-Тихоокеанском регионе возможен через несколько десятков лет» [34]. Ежегодный отчет Пентагона о китайской военной мощи - это нечто среднее: с одной стороны, он подтверждает, что «возможность Народной Освободительной Армии разворачивать вооружение обычного типа выше существующих возможностей остается ограниченной», с другой стороны, предупреждает, что «через некоторое время, если сохранятся существующие тенденции, армия Китая сможет стать серьезной угрозой другим вооруженным силам, действующим в этом регионе» [35]. Даже если это и преувеличение (ЦРУ вряд ли можно считать достоверным источником разведывательной информации после 9/11 и несуществующего иракского оружия массового поражения), всегда существует опасность, что шаги, которые Вашингтон предпримет для предотвращения угрозы со стороны Китая, просто лишь еще более стимулируют руководителей Китая быстрее развивать свои военные мощности.
Панич и Джиндин опускают также ту важную роль, которую играют Центральный Банк Китая и банки других восточноазиатских государств в финансировании американского фискального и торгового дефицита: «Полагать, как это делает Арриги, что держатели американских казначейских билетов находятся преимущественно в Азии и, следовательно, признавать сдвиг полюсов региональной власти - значит путать распределение активов с распределением власти» [36]. Акценты здесь следует расставлять с большей осторожностью. Во-первых, это, несомненно, признак экономической и политической силы американского капитализма и, в частности, сравнительного преимущества, получаемого от возможности свободного выпуска, без какого-либо подкрепления золотом или чем-то еще, главной мировой резервной валюты и, таким образом, возможности создавать новые средства платежа, как это было, когда американский капитализм мог финансировать дефицит посредством массированного вливания капитала из всего остального мира. Но это не значит, что мы должны подписаться под теорией вице-президента США Дика Чейни, которую он озвучил, обращаясь к бывшему секретарю государственного казначейства США Полу ОґНейлу: «Рейган доказал, что дефициты не важны» [37].
Теория Чейни предполагает, что США могут и дальше проводить политику торгового дефицита, который, при существующих тенденциях, вырастет с 6 до 10 % к началу следующего десятилетия. В это легко поверить, если бы вливания капитала, финансирующего дефицит, были вызваны прибылью более высокой, чем где-либо еще. Но на самом деле, американские корпорации от своих прямых зарубежных инвестиций получают прибыль более высокую, чем от активов внутри США, - истиной является обратное [38]. Несомненно, США, кроме чистой прибыльности, имеют и иные экономически привлекательные стороны - безопасность и мобильность капитала, например. Но та роль, как уже говорилось, которую азиатские центральные банки играют в финансировании дефицита, означает политическую или даже политико-экономическую заинтересованность в такой политике. Например, для того, чтобы избежать зависимости от иностранного капитала, который нанес такой удар по экономике во время кризиса 1997-98 гг. и удерживать азиатские валюты на конкурентном по отношению к доллару уровне, что, следовательно, позволяет поддерживать высокоэкспортную модель экономики, на которой и основан азиатский капитализм. В этом контексте недавняя кампания в США и ЕЭС по переоценке китайской денежной единицы было похожа на игру с огнем [39].
С более широкой исторической перспективы, отрицание экономической и политической значимости в финансировании дефицита США со стороны Китая в частности и восточно-азиатского капитализма в целом, кажется простым упрямством. Анализ кризиса американской гегемонии Арриги основан на более широкой циклической теории истории, в которой капиталистические силы завоевывают и теряют гегемонию по определенной и четкой модели [40]. Нет необходимости подписываться под этой теорией, чтобы признать, что важнейшим историческим фактором стала финансовая задолженность Великобритании перед США во время Первой мировой войны, даже если и понадобилось еще 30 лет для того, чтобы США на самом деле сменили Великобританию в качестве ведущей капиталистической силы. Если кто-то и пренебрегает возможностью аналогичной замены США Китаем, то серьезные трения, концентрирующиеся в Восточной Азии, игнорировать невозможно.
Китайский бум сыграл важную роль в переориентации глобальной политической экономики, так как Китай стал основным поставщиком дешевых фабричных товаров в США и в остальные развитые капиталистические страны, так как Китай стал основным покупателем промежуточных товаров из Японии, Южной Кореи и ЕЭС, а также сырья из Средней Азии, Латинской Америки и Африки [41].
К тому же сейчас Китай и другие восточноазиатские государства экономически тесно связаны с США, они страхуют дальнейшую экспансию американского капитализма. Одновременно с этим Китай стал своеобразным громоотводом в геополитических трениях, он вытеснил Японию в качестве основного объекта протекционистской агитации в США и он идентифицируется Пентагоном и ЦРУ как сверхдержава, с которой, вероятно, США придется вести войну [42].
Таким образом, противоречия, сконцентрированные в Китае, симптоматичны для современного государства глобальной политической экономики. Они говорят не о стабильном мировом капитализме внутри неофициальной американской империи, а о хрупкости глобального процесса аккумуляции, о хрупкости современной геополитики. Мы должны надеяться и действовать соответственно, чтобы это хрупкое положение не было нарушено слишком жестким и деструктивным способом.
Перевод Дмитрия Колесника
International Socialism. Summer 2006. # 108
[1] M. Doyle, Empires (Ithaca NY, 1986), p. 30. Эта статья сначала появилась в форме выступления на конференции «Корейская экономика: марксистские перспективы» при Институте социальных исследований, Гионгсангский национальный университет, Джинджу, Южная Корея, 20 мая 2005 г.
[2] См. A. Callinicos, `Marxism and Global Governanceґ, in D. Held and A. McGrew (eds), Governing Globalisation (Cambridge, 2002).
[3] A. Callinicos, `Imperialism, Capitalism, and the State Todayґ, International Socialism, 35 (Summer 1987), pp. 84-88.
[4] R. Brenner, `The Social Basis of Economic Developmentґ, in J. Roemer (ed.), Analytical Marxism (Cambridge, 1986). По поводу неудачной попытки использовать понятие Бреннера политического накопления с целью очертить истоки современной государственной системы см. B. Teschke, The Myth of 1648 (London, 2003). Многие из тех, кто поддерживает и критикует Бреннера разделяют мнение, будто если государственная система, появившись до капиталистического способа производства, стала доминирующей, она не может теперь быть этому способу внутренне присущей. Но это нелогичное заключение, смешивающее генезис и структуру: государственная система оформилась в раннемодерную эпоху перехода от феодализма к капитализму, но стала доминирующей, трансформировавшись как капиталистический способ производства и ныне она - конститутивное измерение этого способа. На эту тему см. A. Callinicos, `Bourgeois Revolutions and Historical Materialismґ, International Socialism, 43 (Summer 1989), и `Marxism and the Internationalґ, British Journal of Politics and International Relations, 6 (2004).
[5] Я развил этот подход в таких работах: A. Callinicos, Making History (2nd edn, Leiden, 2004), pp. 179-199; `Marxism and Imperialism Todayґ, International Socialism, 50 (spring 1991); `Periodising Capitalism and Analysing Imperialismґ, in R. Albritton et al. (eds.), Phases of Capitalist Development (Houndmills, 2001); An Anti-Capitalist Manifesto (Cambridge, 2003), pp. 50-65; и The New Mandarins of American Power (Cambridge, 2003), особенно см. пятый радел.
[6] D. Harvey, The New Imperialism (Oxford, 2003), pp. 26, 30. Шедевр Арриги - The Long Twentieth Century (London, 1994).
[7] W. Bello, Dilemmas of Domination (New York, 2005); P. Gowan, The Global Gamble (London, 1999); C. Harman, `Analysing Imperialismґ, International Socialism, 99 (Summer 2003); J. Rees, `Imperialism: Globalisation, the State, and Warґ, International Socialism, 93 (Winter 2001); and C. Serfati, Impérialisme et militarisme (Lausanne, 2004).
[8] См. критику на этот счет в сборнике: G. Balakrishnan (ed.), Debating Empire (London, 2003), and A. Boron, Empire and Imperialism (London, 2005).
[9] L. Panitch and S. Gindin, Global Capitalism and American Empire (London, 2004), впервые тезисы печатались в сборнике: L. Panitch and C. Leys (eds.), The New Imperial Challenge, Socialist Register, 2004 (London, 2003), (ниже обозначается как GCAE), и в статье: `Finance and American Empireґ, in L. Panitch and C. Leys (eds), The Empire Reloaded, Socialist Register, 2005 (London, 2004).
[10] Что касается империализма и классической теории, Панич и Джиндин высказывают различные мнения - подчас верные, подчас нет, - на которые нет ни времени, ни места тут отвечать.
[11] По поводу влияния Пулантцаса на этот анализ см.: N. Poulantzas, Les Classes sociales en capitalisme aujourdґhui (Paris, 1974), роздел 1, и L. Panitch, `The New Imperial Stateґ, New Left Review (II) 2 (2000), см. особенно pp. 8-10.
[12] L. Panitch and S. Gindin, `Finance and American Empireґ, ibid., p. 81 n 72. R. Brenner, `The Economics of Global Turbulenceґ, New Left Review (I) 229 (1998) это, помимо прочего, сокрушительная критика такого рода теории кризиса.
[13] L. Panitch and S. Gindin, `Finance and American Empireґ, ibid., p. 74.
[14] Углубленное изложение этих двух теорий см. в работе: A. Callinicos, `Capitalism, Crisis, and Profitsґ, Historical Materialism, 4 (1999).
[15] R. Brenner, `The Capitalist Economy, 1945-2000: A Reply to Konings and to Panitch and Gindinґ, in D. Coates (ed.), Varieties of Capitalism, Varieties of Approaches (Basingstoke, 2005).
[16] См. два самых значительных вклада в этот вопрос: R. Miliband, `State Power and Class Interestsґ, New Left Review (I) 138 (1983), and C. Harman, `The State and Capitalism Todayґ, International Socialism 51 (Summer 1991).
[17] A. Callinicos, The New Mandarins of American Power, ibid., pp. 104-106.
[18] A. Callinicos, `Marxism and Imperialism Todayґ, ibid., pp. 27-31, и The Revenge of History (Cambridge, 1991), pp. 67-82.
[19] C. Harman, Explaining the Crisis (London, 1984), and R. Brenner, `The Economics of Global Turbulenceґ, ibid.
[20] Отличное изложение стратегии США в успешном переносе этих кризисов предлагает Гоуен: см. The Global Gambleand `The Euro-Atlantic Origins of NATOґs Attack on Yugoslaviaґ, in T. Ali (ed), Masters of the Universe (London, 2000). Его подход более адекватен, чем то, что предложили Панич и Джиндин, потому что он представляет финансово-экономический кризис 70-х и конец «холодной войны» как моменты разрыва, которые угрожали гегемонии США, и отмечает, что действительное или потенциальное соперничество со стороны Европы и Японии - это важное измерение этих двух вызовов.
[21] Более содержательный разбор причин и следствий войны в Ираке можно найти в следующих работах: A. Callinicos, The New Mandarins of American Power, шишвю, и `Iraq: Fulcrum of World Politicsґ, Third World Quarterly, 26 (2005).
[22] The National Security Strategy of the United States of America, September 2002, www.whitehouse.gov, p. 30.
[23] H. Kissinger, Diplomacy (New York, 1996); Z. Brzezinski, The Global Chessboard (New York, 1997), и The Choice (New York, 2004); J. Nye, The Paradox of American Power (Oxford, 2002); P. Bobbitt, The Shield of Achilles (London, 2002); and J. Mearsheimer, The Tragedy of Great Power Politics (New York, 2001).
[24] D. Harvey, The New Imperialism, ibd., p. 19; также см. pp. 25, 201-202.
[25] M. Mann, Incoherent Empire (London, 2003).
[26] G. Arrighi, `Hegemony Unravellingґ, I, New Left Review(II) 32 (2005), p. 57.
[27] C. Serfati, Impérialisme et militarisme, ibid., p. 184.
[28] A. Callinicos, The New Mandarins of American Power, ibid., pp. 119-127.
[29] C. Serfati, Impérialisme et militarisme, ibid., разделы 8 и 9.
[30] Очень убедительно об этом пишет Петер Гоуен в неопубликованной работе `Industrial Dynamics and Interstate Relations in the Coreґ.
[31] P. Cammack, `"Signs of the Times": Capitalism, Competitiveness, and the New Face of Empire in Latin Americaґ, in L. Panitch and C. Leys (eds), The Empire Reloaded. Возрастающее присутствие европейской и китайской экономик в Латинской Америке имело ответный эффект в росте пространства для маневра по отношению к Вашингтону таких государств, как Бразилия и Венесуэла: например, см. R. Lapper, `Latin Lessonsґ, Financial Times, 17 May 2005.
[32] D. Dombey and P. Spiegel, `Up in Armsґ, Financial Times, 10 February 2005.
[33] M. OґHanlon, `The Risk of War over Taiwan is Realґ, Financial Times, 2 May 2005.
[34] V. Mallet, `Strait Ahead?ґ, Financial Times, 7 April 2005.
[35] Financial Times, 20 and 21 July 2005.
[36] L. Panitch and S. Gindin, `Finance and American Empireґ, ibid., p. 73. Не так давно Арриги исследовал экономический рост и финансовую власть Восточной Азии в работе `Hegemony Unravellingґ, I, pp. 61-80.
[37] R. Suskind, The Price of Loyalty (London, 2004), p. 291.
[38] N. Ferguson, Colossus (London, 2004), p. 281. Любой, кто сомневается в действительных проблемах, вызванных американским дефицитом, не пожалеет, если ознакомится с прекрасной серией статей Мартина Вульфа на эту тему в Financial Times от 1, 8 и 22 декабря 2004 г.
[39] См., например, N. Roubini, `Ten Reasons Why China Should Move Its Peg and Pull the Plug on the US Reckless Policiesґ, March 2005, www.stern.nyu/ globalmacro. Решение Китая в июле 2004 г. провести переоценку юаня на 2,1 % и позволить ему незначительно колебаться по отношению корзины валют вряд ли снимет это давление.
[40] G. Arrighi, The Long Twentieth Century, ibid.; G. Arrighi, B. Silver et al, Chaos and Governance in the Modern World System (Minneapolis, 1999); and G. Arrighi, `Hegemony Unravellingґ, II, New Left Review (II) 33 (2005).
[41] Мартин Харт-Лендсберг и Пол Беркетт предлагают отличное исследование места Китая в мировой экономике в работе `China and the Dynamics of Transnational Capital Accumulationґ (выступление на конференции «Корейская экономика: марксистские перспективы»), ibid.
[42] Случай Японии говорит о том, что важно не редуцировать геополитические отношения к отношениям экономическим. Нелегкое восстановление после длительного падения 90-х критически зависело от подпитки китайского бума, но агрессивная националистическая политика правительства Каидзуми привела к тому, что Япония посылает свои войска в Ирак и, что не менее красноречиво, присоединяется к стратегии Вашингтона с целью военного ограничения Китая: см., например, G. McCormack, `Remilitarising Japanґ, New Left Review (II), 29 (2004). Тесное сотрудничество Японии с США, казалось, подтверждает утверждения Джиндина и Панича, но долгосрочное следствие скорее обостряет напряжение, которое они хотели бы скрыть.
|
Аналіз та рецензії 
