Тоталитарные движения, каждое по-своему, сделали все возможное, чтобы избавиться от партийных программ с четко определенным конкретным содержанием, каковое они унаследовали от более ранних, нетоталитарных стадий развития. Какой бы не была радикальной фразеология, любая конкретная политическая цель, которая не просто провозглашает претензии на мировое господство, любая политическая программа, которая ставит задачи более точные, чем «идеологические вопросы исторического значения», становится препятствием для тоталитаризма. 

Ханна Арендт. «Истоки тоталитаризма»

Ярким примером стойкого «одномыслия» в пучине мнимого многоголосия и разброса мнений масс-медийной «публичной сферы»  является разговор о конце или кризисе левых, их политическом бессилии и идеологическом банкротстве. Причем эту неолиберальную доксу разделяют сами многие левые. Говорится о «конце Истории», «постполитике», «дискредитации старого марксизма», «постмодернизме» и Бог весть еще о чем... Под этими речами либеральные конформисты или правые реакционеры имеют в  виду крах авторитета социализма и социалистической революции (т.е. их исторический проигрыш, уход в отставку или на «свалку истории», тем самым объясняя своё место в новой Истории) или, как следствие, пытаются навязать новую идеологию TINA («There Is No Alternative»), утверждая, что капиталистические реформы малыми шажками улучшают жизнь немногих уже сейчас, как будто постепенно увеличивая этот круг «счастливчиков» (сколько же это нужно ждать простым людям?), тогда как резкий «революционный скачек» приводит лишь к всеобщему гуманитарному коллапсу и тоталитарному регулированию...

Все эти разговоры и множество им подобных имеют целью оправдать и легитимировать сегодня существующее положение вещей, т.е. стасус-кво, которое удерживают властные элиты, а посему являются чистой воды «идеологией»... Но революционный слом, а тем более захват власти осуждают и «новые левые»; они же предпочитают говорить об «альтернативах капитализму» как о «возможных» (вспомним лозунг альтерглобалистов: «Another World Is Possible»), но отнюдь не «необходимых» или (что, например, касается экологии) просто неотложных. Новые левые удовлетворяются поиском «новой левой идеологии» и «левого дискурса». Но этим, похоже, и ограничиваются. В свою очередь, мы считаем, что дискуссии среди левых действительно необходимы, но это, как говорится, «еще не всё», - необходима активная вовлеченность в гражданскую политику и стратегия изменения власти.

Политика против идеологии

Впрочем, идеология, как концепт, сегодня также переживает неимоверную «инфляцию», поскольку используют его, строго говоря, не по назначению: главным образом культурологи и социологи разного пошиба разлагольствуют об «идеологии дэндистской моды», «идеологии модерной архитектуры», «идеологии французской кухни» и т.д. и т.п. В этом контексте и в той же семиотической цепочке журналистская политическая докса говорит о «левой идеологии», вбрасывая в эту рубрику всё, что может представить на этот счет современный обыватель: от Сталина и Гулага до Зюганова и Лимонова, от Че Гевары и Фиделя Кастро до Хомского и Кагарлицкого. Причудливый и одновременно однообразный коктейль, где соприсутствуют чуждые и враждебные друг другу люди и силы, но что поделаешь? Идеология...

К сожалению, так и выстраивают сегодня свою «идентичность» некоторые новые левые. Оказывается, можно говорить, размышлять, одеваться сообразно «левизне»; среди некоторых субкультур и групп она может становиться модной или коммерчески востребованной... Можно читать «левые» книги, смотреть «левые» фильмы, вращаться в «левой тусовке»...  Главное - освоить и принять так называемый «дискурс» левизны. А для кого-то это удобный способ занять свою «идеологическую» нишу или таким образом подчинять своей воле узкий круг «адептов» этой идеологии.

Такая нелепая каша, которая очень негативно влияет на общий климат и состояние левой политики, происходит оттого, что строго политические задачи и цели подменяются вопросами «культуры» и «дискурса». Для нас нет сомнения, что эта красноречивая подмена несет в себе политические импликации. Бесспорно, мы переживаем общий «культурный поворот» в марксизме и, шире, в социальных науках, что не может не повлиять на ход наших дискуссий и общее понимание современной критической теории. Конечно, мы ничего не имеем против «культуры» (и сами, по мере сил, участвуем в построении «левого дискурса»), и считаем, что вопросы культуры сегодня приобретают исключительно неотложное и стратегическое значение, но подменять политику культурой - громадная ошибка. Ведь, по существу, когда говорят об «идеологии» архитектуры или французской кухни, скорее всего, имеют в виду «концепцию», «представление», «замысел», «дискурс» (что, действительно, каким-то боком связано с понятием идеологии, ведь последняя так или иначе включает в свое определение и «понятия», и «представления», и «замыслы», и «дискурсы», и «мировоззрения», - так, Терри Иглтон начинает свою знаменитую книгу об идеологии с того, что перечисляет около двух десятков широко распространенных определений понятия «идеология»), но никак и не обязательно предполагают политические и практические смыслы, которые имеют отношения к классовой борьбе или борьбе за власть или сопротивление властным технологиям доминирования, запугивания и обмана. А ведь, лишенное этих кардинальных - политических - смыслов, понятие идеологии выхолащивается, теряет критический заряд и просто становится праздным культурологическим клише, если не служанкой у доминирующего дискурса власти.

Итак, представляется необходимым вернуть политический смысл понятию идеологии и, шире, представлению о культуре. Это не значит, что мы можем просто отобрать те определения идеологии, которые как-то связаны с политическими контекстами, и отбросить все остальные. Нам могут возразить, что культуру, общество, искусство, нельзя подчинять только политическим задачам и формам, что «мы это уже проходили» в эпоху сталинизма и фашизма, когда все сферы человеческой жизни были тотально пронизаны прагматикой официозной политической пропаганды. С этим аргументом не поспоришь, даже больше - его следует подхватить и развить: вместе с падением так называемого «тоталитаризма» и приходом «демократии» на постсоветском пространстве, пропаганда, которая по привычке ассоциируется со старым режимом, никуда не исчезла, более того, она приобрела невиданного и по-настоящему тотального размаха именно в эпоху масс-медиа и информационных технологий, а неолиберальный капитализм приобрел в умах человеческого рода черты фатальной безысходности (TINA!), тогда как денежные отношения и подчинение им - действительно глобальны и пронизывают не только «дух» (в смысле Макса Вебера), но и тело (превозносимая маркизом де Садом «тотальная проституированность» становится - в системе - главенствующей логикой человеческих взаимоотношений). Другое дело, что эти формы подчинения, распространяемые вместе с информационными технологиями, несут также новые возможности протеста и рождают невиданные ранее пространства сопротивления...

Все дело в том, как мы производим и представляем себе политику. Ведь нету никакой априорной, наперед заданной концепции политики, придуманной раз и навсегда для всех времен и народов! Более того, несколько разных и даже несовместимых концепций могут одновременно осуществляться и противостоять друг другу. И не только в плане захвата власти и доминирования, но и в фундаментальных вопросах мировоззрения и самоопределения. Если мы посмотрим как Ханна Арендт объясняет популярность тоталитарных движений среди населения в 30-х годах прошлого века, то мы с удивлением заметим, что сталинизм и нацизм стали действительно массовым явлением только благодаря «отсутствию политики» и интереса к ней у атомизированной, индифферентной, цинично настроенной мелкобуржуазной публики («массы организованных филистеров», как говорит Арендт)... Именно это парадоксальное «отсутствие политики» и сформировало целое поколение (если не особую культуру) людей, слепо верящих вождю и непререкаемо идущих по указке «свыше» на массовые преступления против человечности. И это конформистское безмыслие, очень характерное и для наших времен (когда за тебя мыслит Другой, или специальная инстанция (партия-государство), или особая «наука», или «законы», или даже «искусство»), можно считать идеологией (подобно тому, как сегодня можно считаться «левым» уже потому, что ты надел на себя определенную футболку или используешь определенный «дискурс») в  смысле «культуры», как её объяснял Вальтер Беньямин («эстетизация политики»), т.е. восхищение или благоговение перед высшим, большим, легендарным, монолитным, извечным, мудрым, гигантским, сильным, единогласным,  гармоничным, возвышенным или прекрасным (та лубочная «евгеника», которая так восхищает подростков в эстетике фашизма), короче, тем, что уничтожает «патологическую» материальность конкретного действия, неизбежно «маленького» (поскольку несанкционированного и не предвиденного Историей, сиречь государством) протеста, поступка, критики и дискуссионного разногласия.

Именно в этом «патологическом» (т.е. связанном с реальностью, которая неизбежно портит идеальную картинку идеологии) смысле следует понимать левую политику. Эта политика противостоит наперед заданной левой идеологии или «идентичности». Она ставит ей неудобные вопросы, критикует и, как сама реальность, показывает нос всяким догмам и иконам. Она учит различать и не соглашаться с «освященными временем» авторитетами. В целом, это политика близкая социальным движениям, а не партийным резолюциям. Быть внимательным к социальным движениям, - не есть ли это эвфемизм старому лозунгу народников «хождения в народ»? Возможно... Но тогда предполагалось, что народ темен, необучен и его следует «просвещать». Сегодня всё наоборот. Именно у социальных движений - неизбежно спонтанных и ограниченных (но не обязательно слепых и неученых) - левые могут что-нибудь узнать о своей искомой «идентичности». Левые могут быть имманентны социальным движениям, никак не трансцендентны - иначе их доктрины и призывы останутся никем не услышаны, - и поделом. Эстетику левизны следует размыкать наружу, к новым социальным движениям - от профсоюзного движения до феминизма включительно.

Гражданское действие   

Конечно, мы говорим о «низовой» политике. Где никто не станет слушать красивые слова или громкие обещания. Где никому не интересна «идеология». Это - политика гражданства, которая состоит в том, чтобы поднимать частный, «локальный» уровень повседневной классовой борьбы до универсальных смыслов и целей. Это то «политическое обучение» пролетариата буржуазией, о котором говорили Маркс и Энгельс в «Коммунистическом манифесте». Буржуазия, как исторически победивший класс, утверждает универсальные ценности свободы, равенства и справедливости (права), но тем самым приносит пролетариату не освобождение, а «идеологические препятствия»: суверенная свобода оборачивается «свободой» продавать себя и свой труд работодателю; равенство и права человека лишь формально декларируются, в реальности являясь красивым лозунгом на фасаде государственных учреждений, внутри которых «справедливость» вершится для тех, у кого больше денег и влияния, а образование получают сообразно социальному расслоению. Но, понятые буквально, эти гражданские ценности пядь за пядью вырываются из рук буржуазии: доступ к культуре и образованию становится массовым, избирательное право становится всеобщим, женщины и «черные» получают право участвовать в публичной сфере и, более того, политически артикулировать свои приватные и культурные проблемы. Мужчины и женщины, независимо от половой дифференциации, получают право на «свободную любовь», вне семейного и церковного закабаления. Религия больше не владеет монополией на умы и души свободно мыслящих личностей....

Так политика гражданства разбивает «идеологические препятствия» либерализма. Сегодня лозунг «свободы рынка» лицемерно скрывает антагонизмы мирового разделения труда и проблемы нелегальной рабочей силы. Иммигранты переживают гласную и негласную расистскую дискриминацию в странах «первого мира». Классовая борьба нелегальной рабочей силы неразрывно связана с требованием гражданских прав и свобод рабочих-иммигрантов. Также классовая борьба против капиталистического угнетения распространяется, вслед за варварской эксплуатацией природных ресурсов, в сферу экологической борьбы...

Но все эти «очаги сопротивления» и отвоеванные пространства гражданских прав и свобод не могут вечно оставаться неизменными. Их следует защищать и расширять; они постоянно претерпевают трансформацию, а следовательно, новое давление и ущемление. Новые технологии порабощения и оболванивания становятся все изощреннее и циничнее. Рыночная логика товаризации и потребления захватывает области культурного производства и творчества, коммуникации и субъективности. Поэтому традиционных методов борьбы уже не достаточно. Вот что хотят выразить новые левые. И в этом смысле по-настоящему «100%-ная левая» не может не быть «новой левой».

Защита прав иммигрантов, гражданские инициативы, социальные движения и их освещение в независимых информ-центрах - это верный путь, но, лишенный политических импликаций, не превратиться ли он в обычное «лоббирование» частных интересов тех или иных субъектов, которые в тот или иной момент переживают на себе несправедливое обращение властей или произвол капиталистической системы? Движение антикапитализма, помимо тех «идеологических» оправданий, о которых мы говорили выше, само по себе движимо случайными, «патологическими» мотивациями - столкновение с несправедливостью и произволом, и как следствие - обида, злость, возмущение, желание перемен, томление об «ином», бунтарская энергия, непокорность и т.п., - но всё это приобретает истинно политическое и критическое измерение, «цивилизируется» (в особом смысле - приобретает «гражданское» значение), преодолевающее свою спонтанность и ограниченность, или слепой «актуализм» в стиле Муссолини [1], как только начинает артикулировать себя политически. Так «политическое животное» становится гражданином, осознанной личностью. Независимо от своей «социологической» принадлежности, и подчас вопреки ей, индивид начинает воспринимать себя «пролетарием», т.е. частью более глобальной революционной субъективности, к которой он/она принадлежит в силу своей включенности в контекст капиталистической мироэкономики и классового противостояния с «буржуазией», одновременно осознавая свою миссию прекратить «пролетаризацию мира капитализмом», в тот момент, когда он/она становится могильщиком этой системы, зависящей от существования «пролетария» так же, как последний от неё...

Посему антикапитализм должен иметь свою осознанную политическую программу. Изначально она создается не из «идеологии», а из гражданской и классовой борьбы, а также из активных и многосторонних дискуссий между современными левыми. Левым следует поменьше переживать за свою «идеологию» (как на уровне «одежки», так и «принципиальных» вопросов столетней давности), а как можно активнее включаться в гражданские инициативы на самой широкой платформе между различными левыми, разделяющими программу антикапитализма. И, конечно, гражданская активность, как политически осознанное действие, никак не возможна без создания культурной гегемонии социалистического «гражданского общества» в контексте борьбы за радикальную демократию.

Реаниматоры или могильщики... verbo tenus    

Теперь самое время обратиться к некоторым иллюстрациям зарождающейся украинской «новой левой». В Украине новый учебный год показал: в полку новых левых прибыло. 15 сентября состоялось заседание новой организации «Новые левые» под названием «Украинские левые: возможно ли начало нового пути?». На этом заседании выступил Антон Финько (эксперт Киевского центра политических исследований и конфликтологии). Вот что, в частности, он сказал: «...ослабление левых партий является угрозой не только лиц наемного труда, но и всей капиталистической системе в целом. Стабильно функционирующая рыночная система может существовать только в условиях, когда на политическом уровне (благодаря финансовой, кредитной политике или даже прямому вмешательству государства в производственный процесс) происходит ее ограничение...». Итак, особо не церемонясь, «новый левый» Антон Финько печется о стабильности капиталистической системы и считает, что без помощи левых она не сможет нормально существовать. А под «политическим уровнем» эксперт имеет в виду «прямое вмешательство государства» или же, еще проще, «финансовую и кредитную политику». После выступил Олег Верник, который высказал нечто противоположное тому, что говорил Финько: «Одежду можно поменять, но им [буржуазным элитам] не присуща имманентная левизна, т.е. понимание идеологии социализма, несправедливости капиталистической системы эксплуатации. Мне кажется, что оргкомитет «Новых левых» собрал тех интеллектуалов, которым по силам сформировать левый дискурс. Мне кажется, что нам по силам сформировать контрэлиту, которая будет тотально оппонировать всем формам и вывескам буржуазной системы. Она объединит тех интеллектуалов, правовиков, профсоюзных деятелей, орговиков, которые посвятили себя и [готовы] морально и идейно посвятить себя защите интересов людей наемного труда». Олег Верник, как пылкий и хорошо известный антикапиталист со стажем, которому присуща «имманентная левизна» (sic!), проявляющаяся, не много, не мало, в «понимании идеологии социализма» (sic!), собирается сформировать «контрэлиту» (sic!), которая «будет тотально оппонировать» (sic!) буржуазной системе, посвятив себя «моральной и идейной» (sic!) поддержке пролетариата... 

К сожалению, в этих речах идеологов «Новых левых» чувствуется даже не пресловутая «детская болезнь», а некий недуг, характерный для «новой левизны» вообще. Левизна эта чисто декларативна. К тому же заметна кардинальная противоречивость прозвучавших деклараций, что позволяет говорить не то что о левой политике, но даже не формирует связный «левый дискурс»... Собранные под шапкой одного «проекта» (где можно встретить такие фигуры, как левак Виталий Кулик, социалист Игорь Романенко, национал-анархист Владимир Задирака и националист Олесь Доний), «новые левые» высказывают противоположные, несвязные и надерганные из разных источников «бриколажные» сентенции.

Буквально на следующий день, 16-17 сентября, прошло другое заседание; на этот раз это было заседание, участников которого уже всуе не обвинишь в непоследовательности «дискурса». Ибо занимаются им почти на «профессиональном» уровне. Это - «Оргкомитет по созданию организации марксистов Украины». В принятом на заседании тексте «Декларации» читаем:

«Основные задачи организации марксистов:

1) Изучение и пропаганда революционной теории марксизма. Подготовка теоретически грамотных организаторов коммунистического и рабочего движения. Работа над тем, чтобы марксизм стал влиятельным течением общественно-политической мысли и практического действия.

2) Борьба с оппортунизмом, во всех его формах (реформизм, ревизионизм, социал-шовинизм и т.п.), без которой невозможно формирование пролетариата в класс, в самостоятельную политическую силу.

3) Поддержка выступлений трудящихся Украины в защиту своих интересов, прежде всего - рабочего класса. Содействие созданию классовых профсоюзов. Вовлечение сознательных рабочих в коммунистическое движение. Формирование политической организации рабочего класса, руководствующейся революционной теорией марксизма. Интеграция революционного движения Украины в мировое коммунистическое, рабочее и антиимпериалистическое движение».

Конечно, не могут не импонировать цели этой организации: здесь и «революционная теория», и «работа» над «тем, чтобы марксизм стал влиятельным течением», и «поддержка выступлений трудящихся», «классовые профсоюзы», «мировое антиимпериалистическое движение».... Всё правильно. Но если мы вспомним, то подобный текст уже был озвучен месяцем ранее по итогам Всеукраинской конференции «Будущее левых сил», которая проходила 24-25 июня. Слово в слово. Единственное новшество, которое, собравшись спустя месяц, доработали марксисты, это пункт № 2. Ранее он звучал так: 2) Поддержка стихийных выступлений трудящихся Украины,  прежде всего - рабочего класса. Вовлечение сознательных рабочих в коммунистическое движение. Формирование политической организации рабочего класса, руководствующейся революционной теорией марксизма.

Отныне эта «задача» (хоть как-то приближенная к реалиям классовой борьбы) у марксистов уходит на третье место, вместе с «мировым антиимпериалистическим движением». Второй неотложной задачей «Организация марксистов» посчитала борьбу с «оппортунизмом и ревизионизмом», - причем, как видим, всё на том же уровне теории, - так как будто сейчас на дворе 30-е годы ХХ века, и кто-то пытается поколебать идеологический монолит «верного учения»... От этого даже зависит, по мнению организации, ни много, ни мало, «формирование пролетариата в класс, в самостоятельную политическую силу»...

Итак, у марксистов вырисовывается радужное будущее: 1) изучаем «революционную теорию», 2) побиваем камнями «оппортунистов», 3) поддерживаем выступления «трудящихся Украины» и «мирового антиимпериализма»... сообразно двум предыдущим пунктам. Подобный «теорецистский перекос» Организации марксистов, можно понять, если вспомнить, историю возникновения журнала «Против течения», члены редакции которого являются основными инициаторами создания организации. Костяк редакции, сложившийся еще десятилетие назад вокруг газеты Всеукраинского Союза Рабочих «Рабочий класс» из кружка преподавателей философии, традиционно видел свою основную задачу в первую очередь в «обучении марксизму». Работа в ВСР дала этим людям гигинтский по украинским масштабам опыт непосредственной «поддержки выступлений трудящихся», вероятно, больший чем у кого бы то ни было из левых активистов Украины. Но этот опыт массовой работы, в том числе и в силу объективного разгрома левого движения, оказался по большей части негативным. Неудевительно, что в их деятельности так сильно ощущается справедливая ненависть к оппортунистам из КПУ и, что печально, личное разочарование в массовом движении.

Если в случае «Новых левых» мы видим откровенную PR-стратегию, рассчитанную на внимание со стороны масс-медиа, которая менее всего заботится о связности «левого дискурса», компенсируя его громкими декларациями о своей «имманентной левизне», то «Организация марксистов» пытается найти и воспитать идеологически «правильных» адептов «революционной теории», не особо обращая внимание на социальные движения и «культурные» новшества реальной классовой и гражданской борьбы, которая, к сожалению, подчас не вписывается в стройную монолитность «идеологии», как того хотелось бы профессиональным «борцам с оппортунизмом».

Если вспомнить американскую поговорку времен холодной войны «the commies like concrete», где обыгрывается двойное значение слова «concrete» - «коммунисты любят... и конкретику, и цемент», - то можно прийти к выводу, что сегодня, увы, коммунисты выбирают скорее «цемент» идеологии, нежели конкретику политической борьбы. Ставка делается на «идею» и «дускурс», когда чистота и незамутненность, с одной стороны, и безалаберная эклектичность, с другой, тем более высокие, чем дальше новые левые отстоят от прямого влияния на власть и действия в социальных движениях.

[1] Еще одна цитата из Ханны Арендт: «Муссолини был, наверное, первым партийным лидером, осознанно отбросившим формальную программу и заменившим её воодушевленным вождизмом и действием как таковым. За этим стояло убеждение, будто действительность самого момента - это главный элемент воодушевления, который партийная программа лишь тормозила бы. Философию итальянского фашизма, очевидно, лучше выразил «актуализм» Джантиле, чем «мифы» Сореля» (Арендт Х. Джерела тоталітаризму. - К.: Дух і літера, 2002. - С. 375.). Здесь уместно будет отметить, что фашистские и расистские организации могут воодушевляться - на первичном уровне - спонтанным «антикапитализмом» или даже радикальным «геваризмом», что ошибочно может привести некоторых к выводу, будто они сближаются в этом с «левыми»; это в корне неверно, поскольку в вопросе «антикапиталистического сопротивления» имеет смысл скорее не негативная энергетика протеста как таковая, а то, что предлагается капиталистической системе взамен, т.е. важен как раз вторичный - программный - уровень антикапитализма.