|
 Политики и журналисты находятся между собой в отношениях негласного сговора. Наличие первых наделяет смыслом род деятельности вторых. В благодарность за готовность политиков предстать перед зрителем, вся журналистская братия, закатав рукава, из кожи вон лезет, дабы как можно полней, интересней и обстоятельней осветить их личности и благородность намерений в пакете со всевозможными проектами и инициативами. Но как журналисты зависят от политиков, так и политики зачастую безоружны пред камерой и клавиатурой творцов собственно их имиджа и карьеры.
Сей акт творения сопровождается избиранием одной из стратегий построения имиджа руководителя. Например, деловито-хозяйственного, справедливо-честного, остроумно-симпатичного, последовательно-энергичного типа. Или же, если того требует предпочтения издания, наоборот - плутовато-вороватого, нагло-заносчивого, нелепо-придурковатого, и так далее. На таком планировании, на самом деле, и строится пресловутая журналистская этика, освященная общим интересом политэлит и тех, кто делает их жизнь достоянием гласности. Хлеб журналиста - в зрелищной фотогеничности элиты. Не должно быть серости, необходимо нагнетание максимума контрастных красок.
Представьте себе ситуацию, когда некое официальное лицо собирает пресс-конференцию, на которой ничего нового не говорится, напротив, повторяются заученные формулы, перемежевывающиеся с откровенным бредом. А подобное - никак не исключение, это происходит сплошь да рядом. Но журналисту абсолютно необходимо написать нечто читабельное и интересное. Журналист ни за что не признается вам, что на самом деле он думает об этой персоне, и о том, что было в действительности в колонном зале, о подавленных смешках или зевках. Вместо этого появиться бодренькая заметка, оптимистически озаглавленная типа: «Господин N наконец решит вопрос с био-туалетами», или «N вооружился метелкой и собирается на субботник».
Ожидая выступления несколько запаздывающего господина мэра города Киева на очередной пресс-конференции, я читала ставшую классической работу Захер-Мазоха «Венера в мехах». Повествование привело меня к мысли: а что, если на этот раз изобразить фигуру Черновецкого в роли известного своей неуемной чувственностью мазохиста? Ведь, как отметил однажды, анализируя сущность мифа, лингвист Ролан Барт, суггестивная сила мира беспредельна.
В силу особенностей ораторского гения нашего градоначальника, для него задача собственной публичности одновременно служит источником, как страданий, так и наслаждения. Пока что свои страхи и страсти он относительно успешно прячет под маской утонченной иронии, хотя и обнаруживает искушенность эротомана с мастерским знанием дел. «Любовь к журналистам, - начал он в завершение упомянутой конференции фразу, логическая концовка которой так и не была произнесена (хотя и угадывалась), - должна быть не до беспредела (!), иначе вы перестанете меня публиковать, а я очень нуждаюсь в конструктивном и честном...!». Позвольте привести здесь аналогичное и завершенное обращение Северина, романтического героя Мазоха, чье имя было положено в основу известного всем из психиатрии термина к своей возлюбленной: «Боже мой!.. Да, я сделаю все, что ты прикажешь, буду твоим рабом, твоей вещью, которой ты сможешь распоряжаться по своему усмотрению - только не отталкивай меня - я погибну - я жить без тебя не могу!».
В итоге несложной психоаналитической работы становиться ясно, что группа журналистов воплощает здесь (в анализируемом изречении) женское начало (или «Инь»), в противоположность к мужскому началу («Ян») самого г-на Черновецкого. Она здесь предстает в роли властной и всесильной госпожи, от которой зависит кем, или даже чем быть Черновецкому, и быть ли вообще. Осознавая этот факт, последний мечется между двумя стратегиями. Первая из которых - быть с ней (что, в его случае, равносильно быть собой, вообще быть), отдавшись ей всецело, растворившись в собственной страсти, слиться с ней словно эмбрион в материнской утробе и, таким образом, не оставить ей пути к отступлению, возможности отказать. Второе - любить, соблюдая определенную так сказать дистанцию и силой своей личности, не переступив заветную грань, заставить считаться с собой и не позволить заигрывать и позволять ухаживать за собой другим политикам.
Возможно, вы возразите, что аналогия несколько притянута. Однако, это не совсем так. Во всяком случае, на то, что господин мэр стремиться безгранично обладать, помимо прочего косвенно указывают и его конечно не случайные ошибки и формулировки. Например, журналиста «Вечерних Вестей» он проинформировал вчера, что его газета финансируется из киевского бюджета, спутав ее с «Вечерним Киевом». «Не балуйте, деточка», - попросил он другую журналистку, когда она позволила себе допустить мысль о том, что Черновецкий может предпочесть депутатское кресло мэрскому. Выбранный нами подход разъясняет также мотивы недавней инициативы мэра, запретившего сотрудникам Киевской городской администрации общаться с представителями прессы. Исходя из вышесказанного, и принимая во внимание степень эмоциональной окраски и степень аргументации, которой г-н мэр объясняет этот шаг («Я не хочу, чтобы кто попало говорил всякие гадости и глупости!», - сказал он), на наш взгляд, причиной этого решения послужило не что иное, как обычная ревность.
Предлагаю вашему вниманию еще одну фразу. Вот она: «Многим жителям нравится, чтобы цветочками пахло. Так что это тонкая штучка... туалеты», - именно так выразился мэр. Восприятие туалета как «тонкой штучки» указывает на испытываемый оратором перед процедурой отправления малой нужды страх не обнаружить необходимого для этого акта органа. Поэтому здесь, на наш взгляд, устами мэра говорит не иначе как комплекс кастрации, от которого, увы, никто из смертных не застрахован, но которому в большей степени подвержены именно мазохисты. Во всяком случае, так считают основные представители психоаналитической школы.
Описывая эпизод наказания в истории болезни одного своего пациента-мазохиста, доктор Вильгельм Райх высказывается следующим образом: «...его весьма психопатичный и садистический отец сильно разгневался, принес его в дом и положил на кровать. Мальчик тут же лег на живот и с любопытством, смешанным со страхом, стал ждать побоев. Отец сильно его отшлепал... Доставили ли ему побои удовольствие? Анализ однозначно установил, что он тогда опасался гораздо худшего. Он так быстро перевернулся на живот для того, чтобы защитить от отца гениталии, поэтому удары по ягодицам воспринимались с большим облегчением». Мы не знаем, как обходились с мэром его родители, но можем с уверенностью сказать, что для всякого мазохиста вопрос повреждения или лишения собственных гениталий стоит очень остро. До того остро, что такого рода мысленные терзания могут постоянно донимать высших должностных лиц даже во время официальных мероприятий, в результате чего могут возникать регулярные и многочисленные оговорки.
Какие выводы здесь можно сделать, и какие прогнозы? Похоже, что политика Черновецкого будет оставаться неолиберальной, направленной на приватизацию всего, что еще в городе не приватизировано, в том числе системы ЖКХ, и, как он сам признал, парков, скверов и озер (с тем, достаточно сомнительным, расчетом, что новые владельцы отдарят затем свою собственность обратно городу). В сентябре мэр обещает начать проект строительства коммунального жилья для малообеспеченных слоев населения, однако, этот проект слишком затратный, и слишком выбивается из общей политической практики новой киевской власти, чтобы быть до конца реализованным, во всяком случае, в первоначальном виде. Ну а хлеб и такси никак не подешевеют, все указывает на то, что и в дальнейшем киевляне будут кормиться в основном лишь обещаниями лучшей жизни для всех.
Кристина Шульц
|
Editorial 
